Введение

Животные появились из-за горизонта.
Место их было там и здесь.
У животного есть секреты, которые,
в отличие от секретов пещер, гор,
морей, адресованы именно человеку.

Джон Берджер «Зачем смотреть на животных?»

Известно, что животное – первый и во многих отношениях уникальный спутник человека. Многочисленные культурные и антропологические факты наглядно показывают, как в ситуации масштабных кризисов, природных и антропогенных катастроф именно животное является тем, кто предупреждает об опасности, указывает путь, становится маркером изменения, порой буквально спасая человека, помогая выжить. Животные – ключевые проводники сквозь среду, как естественную, так и антропогенную, они осваивали природную среду за долго до человека, и именно они возвращаются туда, откуда человек вынужден уйти навсегда. Так, масштабные зоны отчуждения, такие как Чернобыль и Фукусима, спустя некоторое время становятся стихийными заповедниками, в которых процветает видовое разнообразие, где благодаря постоянному присутствию животных становится возможным мониторинг среды и вообще какая-либо оценка влияния последствий произошедшей катастрофы на жизнь и развитие живых организмов. Исследование проблемы отношений человека и животного обладает богатой историей и содержит в себе многообразные попытки осмыслить и определить каким образом животное наделяется ролью, обретая свой статус сакрального, тотема, жертвы или ресурса. Животное, в определенном смысле — ключ к человеку. Зеркало, благодаря которому он узнает и открывает самого себя. Можно предположить, что сегодня опыт познания и узнавания себя благодаря общению с животными трансформируется вслед за изменениями жизненной среды человека и получает развитие в современном виртуальном пространстве, в частности, в созерцательных, имагинативных, иммерсивных практиках. Таким образом, репрезентация природы и животных позволяет развивать виртуальную среду как новый способ существования и пространство жизненного опыта.

Репрезентация жизни: новые подходы к признанию субъектности животных

Обращаясь к проблеме репрезентации животных, философ Оксана Тимофеева в книге «История животных», посвященной философско-антропологическому исследованию вопроса, отмечает, что современный дискурс, апеллирующий к правам животных, как правило, оказывается не способен полностью преодолеть объективирующее, ресурсное отношение к ним и все еще не готов увидеть в них существ, обладающих собственным, индивидуальным существованием, онтологической самостоятельностью:

Что, если дело обстоит совсем наоборот и со времен первобытного тотемизма, когда люди отступали перед величием зверей, почитаемых как прародители, до сегодняшней реальности, в которой сосуществуют массовые промышленные скотобойни, зоопарки, зоомагазины, салоны красоты для питомцев и глобальное сафари, животные – за исключением человека – не стали ни свободнее, ни счастливее? Что, если исторически они проиграли? Что это была за игра? На чьем поле она велась и по каким правилам? (Тимофеева, 2025, c. 17).

Буквальная отсылка к известной работе Аристотеля в названии не случайна — автор вступает в определенную полемику с самой постановкой вопроса, которая имплицитным образом присутствует у Аристотеля и впоследствии существенным образом определит то, как будут формироваться образ и, вместе с ним, понимание животного в новоевропейской мысли и культуре. Главным образом потому, что сама идея иерархии, присущей миру природы, предопределит ход событий и предоставит возможность в дальнейшем выстраивать стратегии доминирования c позиции разума, подчинения, превосходства и права. Таким образом, современная концепция прав животных во многом развивается как закономерный итог этой парадигмы мысли и понимания природы.

Но возможно ли наметить пути преодоления столь масштабного кризиса? В качестве ключевой идеи книги выступает желание связать животное с его собственной историей, преодолеть отчуждение, иными словами, сформировать такой взгляд на животное, который вернет ему связь с собственным существованием. Взгляд, способный увидеть в нем живое существо, обладающее по преимуществу индивидуальной (а не только родовой) жизнью и историей. Вероятно, первым шагом на этом пути, могло бы быть признание того, что пространство любого дискурса о животном производит, прежде всего, его репрезентацию, как правило не имея дело с ним самим напрямую.

Репрезентация животности – одна из важнейших тем современных теоретических дискуссий. По следам картезианского приговора - мыслю, следовательно, существую – философия обращается к вопросу о том, как мыслить живое существо, которое само, как предполагается, не мыслит. В этой области, можно сказать, уже даже есть нечто вроде консенсуса, в соответствии с которым нашему пониманию недоступна животность как таковая, но только ее конструкции. Более того, в каком-то смысле можно сказать, что в этом дискурсивном горизонте «животного не существует», поскольку в конечном счете мы имеем дело только с репрезентациями. Животное не дано, но лишь представлено, то есть оно фигурирует или как представление, или как представитель. В качестве представления животное соответствует «внешней» идее о том, что оно объект (например, в искусстве, науке, массовой культуре), а в роли представителя обнаруживает некое «внутреннее» содержание, желание, интерес — то есть заявляет о себе как воля или как субъект (например, в движении за права животных или animal studies, критически позиционирующих себя по отношению к гуманитарным наукам) (Тимофеева, 2025, c. 20).

Таким образом, любой дискурс о животных заведомо идеологичен, поскольку изначально предполагает дистанцию, претендует на взгляд, оценку с позиции инстанции знания, всякий раз заново утверждая и транслируя прерогативу исключительности человеческого разума. В этом контексте два основных философских подхода к животному, дискурс «исключения», исходящий из превосходства разумного субъекта и «включения» (Тимофеева, 2025, c. 20), основанный на опыте эмпатии по отношению к живому, принадлежат одному полю, дискурсивному пространству, автором которого, а значит и ответственным за внутреннюю оптику является сам человек. И, возможно, именно смена фокуса, обращение к проблематике образа, обладают потенциалом и способны хоть сколько-нибудь приблизить человека к взгляду на животное как существо, наделенное собственным существованием и, вместе с тем, к пониманию природы в ее самобытности, уникальности, полной независимости от человека, освобождая тем самым наше собственное восприятие от амбиций абсолютной власти над жизнью.

Наблюдение за животными в современном мире выступает не столько экологическим движением, но жизненной практикой, эмансипирующей самого человека, восстанавливающей его связь с самим собой и с миром в целом. Животные целиком принадлежат жизни, в этом смысле благодаря им человек учится преодолевать собственное отчуждение, налаживать связь с чувствами и природными циклами, гармонизировать собственное существование, заново соприкасаясь и сближаясь с природой. Существование животных характеризуется непосредственным пребыванием в мире. Они напрямую соприкасаются с реальностью, в то время как человек вступает с ней в отношения посредством систем символизации, абстрактных конструкций, разнообразных технических устройств. Философ Татьяна Горичева, глубоко исследовавшая тему животных, говорит о том, что животное выступает особым проводником человека, его способом связи с бытием, поскольку нераздельно, полностью принадлежит ему.

Животные воспринимают реальность без навязанной технологической цивилизацией цензуры. … Сознание, в котором преобладает абстрагирование и систематизация, уже замутнено. Человек многого добился благодаря этому сознанию, но и многое потерял. Он потерял непосредственное восприятие реальности. … Животное может жить в чистом мгновении. (Горичева, 2008, C. 64).

Принятие животными мира абсолютно, поскольку абсолютна их укорененность в собственном существовании. Человеческое существование обладает огромной экзистенциальной амплитудой, в то время как животное всегда остаётся животным. «У животных же не было выбора (что, следуя пр. Максиму Исповеднику, и есть настоящая свобода)» (Горичева, 2008, C. 64). Особым экзистенциальным условием этой изначальной укорененности в бытии, выступает связь телесного и душевного модусов существования, которая находит свое полное воплощение именно в существовании животного. Сама этимология слова «животное», восходящая в славянских языках к аспекту телесного существования (жизнь, живот), а в латинском языке, отсылающая к понятию живой души (anima), содержит в себе синтез этих двух, зачастую несправедливо противопоставляющихся друг другу оснований жизни. Животное – место встречи, «примирения» (Тимофеева, 2025, c. 21) души и тела и, вероятно, человек обращается к нему, вглядывается в него, чтобы раз за разом вновь обнаружить, понять и научиться переживать это единство в себе самом. Во многом именно с этим аспектом в существовании животного связан пафос современных экоэтических проектов, стремящихся преодолеть и, в известном смысле, отказаться от бинарной оппозиции животное/человек. Их внутренний телос, не только и не столько в освобождении животных, борьбе за их права, но также и в попытке переосмыслить существование человека, увидеть его как существо, во многом имманентное природному миру, являющееся его частью.

Таким образом, животное по праву является тем, кто способен восстановить для человека связь с жизненной средой, с природой в целом, в том числе — собственной. И, если животное традиционно воспринималось и мыслилось спутником, проводником человека сквозь среду, то сегодня животное в качестве образа помогает осваивать и развивать новые символические, в том числе цифровые среды, как неотчуждаемые пространства, обладающие эмпатическим потенциалом, помогающим человеку открывать и узнавать себя самого.

Репрезентация – это такая неизбежная рамка, в которой наш доступ к животным ограничивается символическим опосредованием. Но, в свою очередь, именно это символическое опосредование делает возможной саму идею реального животного, которое не репрезентировано и не репрезентирует, но открывает для нас некую непосредственную данность реального человеческого существа, пусть и задним числом (Тимофеева, 2025, c. 20-21).

Можно предположить, что в современной цифровой среде развиваются практики репрезентации животного, как существа, наделенного, индивидуальной траекторией жизни и, в определенном смысле, обладающего персональным существованием. Так, например, трансляция траекторий движения и особенностей жизни диких животных в пространстве цифровой среды формирует новый формат экологических проектов, благодаря которым дикая природа сохраняет свою самобытность и автономию, а технология позволяет преодолеть ту отчужденность межу человеком и природой, которая была некогда порождена стремительным развитием техники и развитием кризиса новоевропейской культуры в целом (Хайдеггер, 1993). Сегодня несомненно и то, что, интегрируя различные формы и компоненты жизни в пространство виртуального опыта, цифровая среда стремительно развивается, все больше обретая черты новой жизненной среды для человека, иначе говоря, формы жизни (Очеретяный, 2024).

«Исчезновение животных». Возможности и границы цифровой экологии

Современный мир наполнен знаками присутствия исчезающей природы и, прежде всего, животных. Фотография, кинематограф, равно как и другие виды визуального искусства становятся для животных новым пристанищем, способом существования в человеческом мире. Животные не исчезают полностью, будучи вытесненными из урбанистической, отчуждающей реальности, но утрачивая прежнюю близость с человеком, они возвращаются как образ, символическое напоминание о самих себе. В своей книге «Электрическое животное: на пути к риторике дикой природы» профессор, исследователь кинематографии Акира Мизута Липпит, развивая гипотезу о близости природы и технологий, утверждает, что современные нам технологии в целом являются напоминанием о животных, которых они заменяют собой человеку в разнообразных регистрах и способах взаимодействия (Lippit, 2000). Животные всегда имплицитным образом присутствуют в человеческом мире и, хотя, современная культура как правило отводит им призрачные формы существования, физически покинув территорию больших городов, новых человеческих пространств, животные возвращаются как образы, напоминая о себе. В качестве примера и буквального свидетельства замещения животного техникой Липпит приводит конкретный визуальный образ, эмблему лошади, которую размещали на первых паровых двигателях, пришедших на смену живым лошадям и заменивших собой лошадиные силы (Collee, 2023).

Схожую оптику развивает английский писатель и художник Джон Питер Берджер (2020; 2024), который в книге «Зачем смотреть на животных?», описывает то, как человек в современном мире благодаря образам находит способы заново восстановить свою глубинную связь с животными и, благодаря воссоединению с живой природой, старается обрести связь с самим собой. Он описывает парадоксальную ситуацию, являющуюся следствием стремительной индустриализации, а также разрушением и трансформацией той связи, которая сопровождала человека и животное долгий период совместной истории. Этот парадокс заключается в том, что современная культура во многих своих аспектах исключает животных: мы живем в мире, в котором животные буквально исчезают, но исчезая, они неминуемо возвращаются как метафоры, становясь напоминанием о самих себе, современные животные стихийно возвращаются в жизненное пространство человека виде домашних питомцев, ресурсов, продуктов, образов массовой культуры и др. Это стихийное «возвращение животных» несет в себе своего рода симптом, следствие утраты, вытеснения опыта совместного сосуществования, некогда разорванной близости, возможности соседства с человеком… Сегодня вопрос о том, можно ли считать некоторые породы домашних кошек и собак полноценными представителями мира природы, остается открытым, поскольку эти животные несут в себе результат длительной селекции, усиливающей необходимые качества (Collee, 2023). Берджер обращает внимание на то, что именно встреча человека и дикого, неприрученного животного, содержит в себе экзистенциальный вызов и, вместе с тем, потенциал, поскольку предполагает встречу двух тайн, живых существ, в чем-то предельно похожих друг на друга и в то же время различных, навсегда разделенных во многом непреодолимой пропастью — молчанием. Для человека эта встреча способна инициировать опыт узнавания некогда утраченных граней, аспектов собственного бытия. Он смотрит на животное, во многом чтобы быть способным пережить многогранность опыта жизни, возможную благодаря соприкосновению с другим живым существом, нераздельно принадлежащем бытию.

В сборнике эссе, посвященном взгляду на животное и его образам, Джон Берджер рассказывает о финском фотографе Пентти Саммалахти, фотографии которого словно «сбиваются с пути» (Берджер, 2024, c. 12), благодаря чему они дают возможность взглянуть на мир непривычным для человека взглядом, воспользоваться новой оптикой, подмечающей неочевидное, принадлежащей иному оптическому строю: «Мы натыкаемся на часть видимого, для нас не предназначенную. Возможно, это было предназначено для ночных птиц, северных оленей, хорьков, угрей, китов» (Берджер, 2024, c. 12). Эта оптика отсылает к телесности животного, выступая своего рода метафорой его существования и взгляда на мир:

Вероятно, именно собака привела великого финского фотографа к моменту и месту, где были сделаны эти снимки. В каждом из них оптический строй, привычный человеку, оставаясь на виду все-таки утрачивает центральное положение, ускользает. Промежутки открыты. Результат вызывает беспокойство: тут больше одиночества, больше боли, больше неприкаянности. В то же время, есть тут и ожидание, какого я не испытывал с детства, с той поры, когда я разговаривал с собаками, слушал их тайны и хранил их в секрете (Берджер, 2024, c. 13-14).

Визуальный образ становится своего рода ключом к обнаружению и освоению языка, на котором животное может наконец-то рассказать о себе, фотография словно выступает материальным эквивалентом, метафорой его молчания и, кажется, содержит в себе возможность его символической расшифровки, обнаружения того послания, которое может быть передано не вербально, а благодаря языку тела. Стоит обратить внимание на то, что книга эссе Джона Берджера, посвященная образам животных, переведенная и опубликованная для русскоязычного читателя издательством «Ад Маргинем Пресс», сопровождается богатым визуальным рядом анималистической фотохроники из серии «Animals in motion: an electro-photographic investigation of consecutive phases of animal progressive movements» американского фотохудожника Эдварда Мейбриджа (1830–1904), сумевшего с помощью серии мгновенных фотографий зафиксировать и передать особенности движения различных живых существ (см. Muybridge, 1902). Его опыт во многом стоит у истоков современным практик документирования и репрезентации жизни, развивающихся в экологических проектах, поскольку содержит в себе интенцию технической фиксации форм и способов жизни, транслирует образы живых существ в череде спонтанных моментов их естественной жизни. Исследование Джона Берджера повествует о том, как животные, которые долгое время занимали центральное место в жизни человека, находились бок о бок, были «центром его мира», после череды кризисов, связанных с масштабом индустриализации и стремительным развитием «корпоративного капитализма» (Берджер, 2024, c.16), оказались вдруг маргинализированы, оторваны от человеческого мира.

Исчезновение животных – по сути является одним из симптомов кризиса современного мира, пути преодоления которого человек вынужден искать в новой, трансформирующейся и стремительно меняющейся реальности. Сегодня возвращение некогда исчезнувших животных мыслится, прежде всего, через образ и поэтому происходит в пространстве визуальных и цифровых практик. Цифровой образ также несет отпечаток кризиса, отражая отчуждение и расщепление образа животного в современной реальности, но, вместе с тем, намечает собственные пути преодоления некогда случившейся катастрофы. В этом контексте понимание техники как метафоры природы, предполагающее расширение возможностей человеческого опыта, который приходит на смену непосредственному контакту с природой, замещая ее, получает развитие в современной философской и экологической мысли. Такой подход мыслит человека как обреченного возвращаться к природе в своих изобретениях, пребывая в драматическом разрыве с ней. Экологическая ответственность человека сегодня заключается в том, чтобы творчески использовать доступные ему ресурсы и технологии для развития и процветания экосистем (см. Marris, 2011). Подобно тому как представитель американского трансцендентализма, философ Генри Торо практиковал и проповедовал опыты экстатического ухода к природе, философского поиска, открытий себя и мира в пространстве леса (Торо, 1962), мы уходим и экстатически погружаемся в не менее дикое, неосвоенное, нежели лес пространство, разворачивающееся в цифровом опыте. Таким образом сеть выступает своего рода метафорой леса. И, в общем, метафорой дикой природы. Так, новая среда, ассоциирующаяся с эффективностью, открытостью, прагматическим подходом к человеческой деятельность в целом, предстает скорее пространством, инициирующий опыт воображения, ухода, дрейфа, отклонения от заданного маршрута, нежели строгого следования рациональным целям.

Похожим образом, современный немецкий автор, философ Александр Пшера осмысляет цифровые технологии как буквальную метафору дикой природы, обращая внимание на то, что они стремительным образом интегрируют различные биофильные компоненты в собственное пространство (см. Мухина, 2025).

Сеть имеет то же биофильное происхождение, что и все остальные человеческие деяния, будь то экономического или культурного свойства.

… любая человеческая деятельность есть инстинктивная попытка воспроизвести биофильные структуры. … Интернет прочно закреплен в нашей биологической истории. Человек создал его из любви ко всему живому и в попытке подражать всему естественному. Именно поэтому Сеть - идеальный посредник для нового диалога с животными.. (Пшера, 2017, с.99).

Разнообразные примеры того, как при помощи технологий (прежде всего, телесных датчиков и цифровых платформ, таких как Ocean Google Earth и др.) сегодня возможна глобальная аккумуляция данных о жизни животных и, вместе с тем, полноценная репрезентация их существования в цифровой среде (Пшера, 2017, с. 99), свидетельствуют о возникновении и развитии нового вида экологических практик и проектов — цифровой экологии. По мнению автора идеи «Интернета животных» соседство и человека и дикого зверя «бок о бок» в едином пространстве — не утопический проект будущего, но реальность, в которой возможно взаимное развитие и безопасное существование многообразных живых существ. Например, на конкретном примере наблюдения за жизнью морского слона по имени Пенелопа, автор показывает, что животное наделяется биографией в близком для человека смысле, которая, обретая нарративное измерение, может быть прочитана как книга, либо, благодаря богатой аудио-визуальной информации, представлена в формате документального фильма. Чип, находящийся на теле Пенелопы, позволил узнать, насколько огромные расстояния способны преодолевать эти животные, а также отследить глубину и длительность их погружений, полигинический характер брака, особенности общения с сородичами, подробные маршруты передвижения по океану, остановки и даже характер особи (Пшера, 2017, с. 99). Таким образом «Интернет животных» — безусловно является проектом, реализующим своего рода просвещенческий идеал открытости и доступности информации, культивирующий безопасность как универсальную добродетель в сфере технологий. Однако, в чем может быть опасность тотального культа безопасности? И какие дополнительные риски содержат новые технологии заботы о жизни реальному существованию животных?

Если сама идея проекта «Интернета животных» некоторое время могла рассматриваться, как принадлежащая к жанру утопии, то ее последствия могут по праву сравниться с опытом мира, разворачивающимся в реальности антиутопии. Так, еще в 1957 году Эрнст Юнгер в романе «Стеклянные пчелы» (Юнгер, 2021) описал образ механических животных, полностью подчиненных воле человека, как метафору возможности тотального контроля над природой. Речь шла о биороботе, который способен, как и живые пчелы производить настоящий мед, хотя сам уже не нуждается в нем, он способен лишь идеально имитировать жизнь и существование, не обладая собственным бытием, чем-то хоть сколько-нибудь живым, не совершенным. В результате наибольшую опасность этот проект представлял непосредственно для своего создателя, поскольку воплощал в себе техническое могущество, вытесняющее жизнь в ее конечном, живом, несовершенном виде. В этом контексте, стоит задаться вопросом, не является ли цифровой образ животного тем, что в перспективе лишь окончательно усилит факторы его отчуждения и расщепления, не будет ли цифровой слепок животного тем, что помимо реализации принципов безопасности и доступности знания, содержит в себе экзистенциальные риски? Тем, что пренебрегает правом живого существа принадлежать только стихии жизни и быть невидимым, недоступным для технологий?

Выводы

Современные экологические проекты представляют собой реакцию на нарастающий и полностью не разрешимый кризис, их методы и подходы развиваются совместно со стремительно меняющемся пространством технологий, размывая и существенным образом трансформируя как телесные границы, так и способы существования живых существ. Учитывая неизбежные экзистенциальные риски, в контексте этих подходов стоит развивать такую оптику, которая будет учитывать самобытность и уникальность животного, признавать его онтологическую самостоятельность.

Таким подходом и, вместе с тем, практикой может быть тенденция к отстранению, к признанию инаковости и непостижимости природы и, вместе с тем, различных форм жизни. Речь идет о том, чтобы занять философскую позицию, во многом близкую практикам невмешательства и недеяния. Подобный подход предлагает Тимоти Мортон в проекте «темной экологии», его ключевой тезис звучит несколько обнадеживающе: «Вам не нужно быть экологичными. Вы уже экологичны» (Мортон, 2019, c. 229). Согласно мысли Тимоти Мортона, современный экологический дискурс как правило имеет дело с самостоятельно сконструированным образом природы, образом, зачастую лишь отдаляющим человека от самой природы (см. Morton, 2007). Но стоит вспомнить, что человек развивает свою деятельность в пространстве, являющееся единым как для других живых существ, так и для мира природы в целом. Поэтому, чтобы «мыслить экологично», отдельному человеку не нужно становиться специалистом в области экологии, либо цифровых технологий, достаточно развивать внимание и практики созерцания, уметь замечать и признавать другую жизнь рядом.

Проблема экологического сознания и действия не в том, что они ужасно сложны. Она, напротив, в том, что они слишком просты. Вы дышите воздухом, ваш бактериальный микробиом тихонько жужжит, на фоне продолжает идти эволюция. Где-то поет птица, над головой пробегают облака. Вы закрываете эту книгу и оглядываетесь вокруг (Мортон, 2019, c.229).

В этом контексте, обращение к созерцательным практикам в экологии, а именно, наблюдению, отстранению, а также к медитативному и эмпатическому опыту, мыслится как деятельность, способная сохранять и развивать экзистенциальный статус животных. Этот опыт может выступить альтернативой наукообразному, объективирующему взгляду на природный мир и формированию «принудительных истин» (Арендт, 2017, c. 352), привнося в область отношений c природой непосредственность переживания и возможность чувственного опыта. Речь идет о подходе, который также предлагает отказаться от каких-либо форм активизма и развивать сферу непрагматичного, неутилитаристского действия и созерцательного опыта как бесполезной и, вместе с тем, продуктивной для сферы экологии деятельности. Таким образом репрезентация животного в цифровой среде может выступать способом трансляции невербальных и недискурсивных смыслов, которые способен сообщить человеку образ животного и сам способ его существования. Современные экологические практики благодаря возможности документирования, визуальной фиксации и трансляции опыта, могут способствовать тому, чтобы сквозь образ увидеть существо, обладающее индивидуальным существованием. Животное, наделенное экзистенциалом.