Введение

Н.А. Некрасов – лидер революционно-демократического направления в поэзии второй трети XIX века. В рамках школьной программы изучаются, как правило, его произведения на социальные и политические темы: в центре внимания оказываются стяжательство господ, подневольный крестьянский труд, народные страдания. На первый план выдвигаются просветительские идеи, распространение которых, по мнению классика, могло способствовать пробуждению гражданских чувств, решению общественных проблем, распространению гуманизма.

В поэме «Кому на Руси жить хорошо» предпринята попытка детекции основных составляющих национальной идентичности. Понятие «русскость», как отмечает Д. Ранкур-Лаферьер, «имеет этнический, национальный, культурный или исторический характер, но никаким образом не биологический» (2003, с. 114). Однако, во-первых, все телесные функции окрашивает специфика духовного бытия. Во-вторых, сам творческий метод Н.А. Некрасова предполагает включение «биологических» компонентов.

Первые обратившие на себя внимание произведения автора были написаны в жанре физиологического очерка, основа которого и в дальнейшем оказывала воздействие на стиль поэта. «“Физиологизмˮ – это сама натура, совлекшая перед наблюдателем свои покровы» (1989, с. 385), – поясняет Ю.В. Манн. Принцип «обнажения» стал отправной точкой поэтики натуральной школы. В литературное сознание внедрилось «понятие человеческого вида – или, точнее, видов – со всеми вытекающими отсюда биологическими ассоциациями, с естественнонаучным пафосом исследования и обобщения» (с. 386). Такой подход вёл к акцентуации материальной плоти. Соответственно, репрезентация человеческого тела оказалась одной из семантических доминант реализма середины XIX века в целом и некрасовских произведений в частности.

Материалом нашего исследования стала итоговая поэма классика. Объектом – ключевые образы и мотивы с телесной тематикой. Их декодирование позволило выявить новые смыслы народной эпопеи, особенности художественного мышления её автора. В работе использовались герменевтический, феноменологический, сравнительно-исторический, структурно-типологический методы.

Закономерности отображения внешнего облика персонажей

В той или иной мере все персонажи художественного произведения обладают телесностью: она входит в ядро прототипического представления о человеке (Eder et al., 2010, p. 13). Важнейшей частью изображения является внешность.

Установка Н.А. Некрасова на эпичность, монументальность, многогеройность (Скатов, 1986, с. 39), путешествие как основа сюжетообразующей стратегии предопределяют разнообразие показанных портретов. Высокие и малорослые, корпулентные и субтильные, подтянутые и одутловатые.

По понятным причинам округлые формы характернее для представителей господствующего класса. Афористично, но ярко обрисован господин Поливанов: «Очи-то ясные, / Щёки-то красные, / Пухлые руки как сахар белы…»¹ [197]; землевладелец несомненно живёт в довольстве. Как и Гаврила Афанасьич Оболт-Оболдуев: «кругленький», «пузатенький», «осанистый, присадистый», «румяненький» [68], с молодецкими ухватками, с толстеньким, «как сам» [68], пистолетиком. Акцент на величине живота делается и в черновом описании хозяина деревни Корёжина: «Пришли – сморчок Шалашников! / Сам чёрный, ноги малые, / Как бочка брюхо круглое – / Ни дать ни взять раздувшийся / В собачьем ухе клещ» [427]. В итоге автор отказывается от этого эффектного сопоставления, возможно, потому что оно мало соотносится с образом военного, командира полка.

Приземистые персонажи в «Кому на Руси жить хорошо», как правило, изворотисты. «Два старика кряжистые» [146] умудряются уберечь деньги от Шалашникова, который в прямом смысле слова выколачивает оброк с остальных своих крепостных. Коренастым изображается плут Климка Лавин [86, 87], с наслаждением играющий роль бурмистра в спектакле рабского повиновения князю Утятину. Характеристика коновала «мужик, присадистый, / С широкой бородищею» [86] дословно повторяет ту, что в прологе использована применительно к одному из странников – Луке, «упрямому, речистому» [17] крестьянину, хвалившему житьё попа.

Лука – единственный из героев-путников, чья внешность детализирована. По мнению авторов академического комментария к поэме, общая обезличенность «подчёркивает эпическое единство семи странников» (Алексеева и др., 1982, с. 602). Тем важнее впечатление, которое они производят на других персонажей: появление на дороге «семи рослых мужиков» [69] вызывает испуг у барина Оболта-Оболдуева, а «Губернаторша» Матрёна Тимофеевна любуется крестьянами, вызвавшимися помочь в уборке хлеба: «Такие-то вы бравые, / Такие-то вы сильные / Пожните день-другой!» [408].

Тонких в некрасовском произведении значительно больше, чем толстых; далеко не всегда срабатывает закономерность пропорционального соотношения веса персонажа с его социальным статусом. Приведём несколько примеров. Каменщик Трофим: «…худой / (Нос вострый, как у мёртвого, / Как грабли руки тощие, / Как спицы ноги длинные, / Не человек – комар)» [52]. Солдат Овсянников «высок и тощ до крайности» [219]². Дьячок «тощой, как спичка серная» [50]. Князь Утятин «худой!» [87] (определение напечатано именно так, с восклицательным знаком).

К частотным портретным параметрам эпопеи относятся цвет кожи, волос, седина (у Последыша [105], «попика» [63, 65], Власа [86], Демьяна [124], старицы-богомолки [478]), а также бакенбарды [191], форма бород, усов.

Малоинформативны повторяющиеся характеристики сыновей князя Утятина: «усатые два барина» [87], «гвардейцы черноусые» [92, 103, 106, 110, 114]. Конкретнее описания их жён: «красивые» [87, 92, 103, 106, 115] барыни ведут под руки Последыша, составляя ему разительный контраст. В первоначальном варианте поэмы молодые невестки слишком напоминали деревенских прелестниц: «Такие здоровенные / Румяные да гладкие / Бабёнки! У одной / До пят коса распущена / Другая косу чёрную / Цветами перепутала…» [370]. В окончательной редакции поэт лишил героинь дородности: «Потоньше – белокурая, / Потолще – чернобровая» [87]; сократил фрагмент, касающийся причёсок:

Одна черноволосая,

Как свёкла губы красные,

По яблоку – глаза!

Другая белокурая,

С распущенной косой,

Ай косонька! как золото

На солнышке горит! [106]

Читатель смотрит на снох Утятина глазами крестьян-странников, и по стилю портреты напоминают лубочные картинки: об этом свидетельствуют свойственные примитиву чёткость линий, локализованная, яркая раскраска из нескольких цветов, экспрессивность, гротесковость (Юрков, 2003, с. 180). Как доказывают исследователи, вторая часть поэмы «пронизана театральностью, в сферу которой попадают не только Утятин и вахлаки, но и странствующие крестьяне. Абсурдный спектакль, в котором десятки ментально здоровых людей играют для одного сумасшедшего, в свою очередь, становится зрелищем для странствующих правдоискателей» (Федотов & Успенский, 2024, с. 155–156). Иммерсивное действо, карнавализация соотносятся с динамическим потенциалом графических зарисовок. Путники до поры любуются молодцами-гвардейцами и их прелестницами-жёнами, завороженно наблюдают, как брюнетка гладит свёкра по голове [114], как играют на солнце и развеваются на ветру волосы блондинки [116]. Чары рассеиваются, когда выясняется, что после смерти князя Утятина красавцы-наследники не сдерживают честно-дворянского слова: обещанные жителям деревни Вахлаки пойменные луга остаются в собственности помещиков.

Л.Д. Волкова отмечает: «авторский взгляд словно фокусируется, переходя от панорамы общих сцен, через отдельные “мизансценыˮ беседы, к крупному плану» (1988, с. 53). В.Л. Гаврилова указывает: «апофеозом представления героя становится его развёрнутый монолог – исповедальный (Матрена Тимофеевна), обличительный (Яким Нагой), лирический (Григорий Добросклонов)» (1988, с. 131). Облик перечисленных персонажей охарактеризован наиболее подробно.

О том, что молодой семинарист Григорий вновь встретится на страницах поэмы, можно догадаться по развёрнутому, детализированному описанию: «… Лицо худое, бледное / И волос тонкий, вьющийся, / С оттенком красноты» [189]; «У Гриши – кость широкая, / Но сильно исхудалое / Лицо – их недокармливал / Хапуга-эконом» [225]. Лицо «с нежными чертами» [507] – признак романтической натуры; Добросклонов мечтает об улучшении положения бесправных крестьян, верит в счастливое будущее.

«Убогонький» [45] старик Яким Нагой зарабатывает на жизнь тяжёлым физическим трудом, он «Из тех которых солнышко / Весь век с весны до осени / Печёт на полосах» [302]. Особенности внешности знаменуют тесную, органическую связь земледельца с природой, тело пахаря обнаруживает черты внешней субстанции:

Грудь впалая; как вдавленный

Живот; у глаз, у рта

Излучины, как трещины

На высохшей земле;

И сам на землю-матушку

Похож он: шея бурая,

Как пласт, сохой отрезанный,

Кирпичное лицо,

Рука – кора древесная,

А волосы – песок. [46–47]³

Самое обстоятельное и реалистичное описание внешности – у Корчагиной. Ей Н.А. Некрасов «передаривает» гладкость и крепость, коими первоначально были наделены снохи Утятина. «Корова холмогорская, / Не баба! доброумнее / И глаже – бабы нет» [119], – отзываются о Губернаторше крестьянки из Наготина. Далее уже сами правдоискатели подмечают:

Матрёна Тимофеевна

Осанистая женщина,

Широкая и плотная,

Лет тридцати осьми.

Красива; волос с проседью,

Глаза большие, строгие,

Ресницы богатейшие,

Сурова и смугла. [126–127]

Ресницы лишь дважды упоминаются в поэме, оба раза у Корчагиной [126, 185]. Взгляд созерцателей здесь особо пристален, расстояние наблюдения минимально. Помимо силы характера, о которой можно судить по синонимичным лексемам «строгий», «суровый», примечательна таящаяся в героине физическая мощь, на неё указывают эпитеты «осанистая», «широкая», «плотная». В этом аспекте представляет интерес рассказанная Матрёной история её единоборства с Филиппом: юноша уговаривает девушку выйти за него замуж, та отнекивается и в какой-то момент неожиданно вырывается из объятий. «Чего ты? Эка силища!» [134], – поражается жених. «Не удержи – не видеть бы / Вовек ему Матрёнушки» [134], – поясняет Тимофеевна. Думается, эпизод отсылает к древнему былинному мотиву поединка богатыря с девой-воительницей, поленицей.

Рассказ крестьянки включает два идеализированных портрета: сначала героиня обрисовывает мужа, затем первенца. Филипп «Пригож-румян, широк-могуч, / Рус волосом, тих говором» [133] (обратим внимание на прилагательное «широкий», которое выше фигурировало в описании внешности самой Губернаторши). Изображение Дёмушки содержит характеристики из величальной песни (Алексеева и др., 1982, с. 659).

Ср.:

Первоначально процитированный фрагмент некрасовской поэмы относился к описанию отца Дёмушки [417]. Вероятно, Н.А. Некрасов счёл, что подобная экзальтация по отношению к взрослому мужчине, пусть даже любимому, не увязывается со степенностью героини. Зато вполне уместна в повествовании о трагически погибшем ребёнке.

Привлекательные с эстетической точки зрения портреты эпизодических персонажей, как правило, связаны в произведении с физическим трудом: «плечистый, молодой» [51] каменотёс-олончанин, размахивающий тяжёлым молотом, «как пёрышком» [51], «высокий крестьянин» [84], укладывающий сено на стогу, «Здоровая, поющая / Толпа жнецов и жниц» [126]. Усердие и выносливость делаются мерилами притягательности. Мотив богатырства народного получает последовательное художественное воплощение.

Органические ощущения и физиологические потребности

Задумав реалистическую поэму-эпопею, Н.А. Некрасов обратился к миру повседневного опыта. Поэтому в той или иной степени автором упомянуты биологические потребности человека, связанные с различными инстинктами: утолением голода, отдыхом, половым влечением, заботой о потомстве.

Произведение «Кому на Руси жить хорошо» содержит большое количество алиментарных образов, ранжированных в зависимости от статуса персонажа. Мысль о непривередливости правдоискателей, затребовавших у пеночки лишь хлебушка да солёных огурчиков [11], давно стала хрестоматийной. Кстати, согласованная с птичкой норма хлеба – полпуда в день (8,2 кг). Меньше фокусировалось внимание на фразе, в которой Н.А. Некрасов превозносит сермяжный аппетит: «Как пьёт мужик, толковано / Немало, а не всякому / Известно, как он ест. / Жаднее на говядину, / Чем на вино, бросается» [218].

Крестьянин-белорус вспоминает, как дома ел ячменный хлеб с мякиной (отходами, остающимися при обмолоте зерна) и кострикой (одревесневшими частями стеблей прядильных растений) [55], оттого жевать ржаной каравай для него – предел наслаждения. Лука восторженно описывает еду бывшего хозяина: «Попова каша – с маслицем, / Попов пярог – с начинкою, / Поповы щи – с снетком!» [26]. Оболт-Оболдуев ностальгирует по жирным индейкам [74]. Лакей князя Переметьева тоскует по французским трюфелям, остатки которых слизывал с барских тарелок [55]. Еда в произведении становится маркером праздника (как, например, крашеные яйца, пасха и кулич в Христово воскресенье [24, 77]), гастрономическим брендом местности («Из Киева – с вареньями, / Из Астрахани – с рыбою…» [77]).

М.Д. Данилова отмечает множественность, разнообразие «бражных и питейных сцен в поэме Некрасова» (2009, с. 70). Как и в случае с едой, автором прослеживается связь между социальным классом и типами потребления алкоголя. Князь Переметьев любит «шампанское, бургонское, / Токайское, венгерское» [55]. Утятин тоже не прочь налечь на «вино заморское» [108]. Помещик Оболт-Оболдуев пьёт херес [71], затем водку [75], вспоминает, какие «наливки сочные» [74] настаивали в прежние времена. Крестьяне предпочитают брагу [77], «…вино мужицкое, / Простое, не заморское» [55]. Странники употребляют «водочку»⁴, которую поставляет им скатерть-самобранка. Девиц угощают «сладкой водочкой» [114].

В ряде случаев поэт эстетизирует процесс распития. Как доказывает Е.В. Саженина, «все локализации в пространстве, связанные с ситуацией пира, необходимой для начала рассказывания, сопровождаются нарочито декоративными описаниями» (2014, с. 178). Приготовления к действу увлекательны: «Эй! малой! сладкой водочки! / Наливки! чаю! полпива! / Цимлянского – живей!..» [36]. Процесс упоителен: «Спросил вина шипучего. / Высоко пробки прянули…» [114]. Напитки притягательны: «Вино на солнце искрится, / Густое, маслянистое» [108]. Результат животворен: «По жилам ходит чарочка» [204]. В черновиках Н.А. Некрасов предусматривает утреннее «лечение» правдоискателей: «Проснулись наши странники / Поздненько, – охмелилися / Поели – и пошли» [244]; «Проснулись наши странники / До солнца – похмелилися / Поели – и пошли» [259].

Автор не скупится на подробности. Порой он в буквальном смысле считает выпитое, транслируя происходящее, что называется, в прямом эфире. Так, в беседе путников с бурмистром Власом Ильичом нарратор сначала отмечает: «Налив стаканчик дедушке, / Опять пристали странники…» [89]; потом сообщает: «Как выпил два стаканчика, / Разговорился Влас» [91]; затем информирует: «Глонув вина (в четвёртый раз), / Влас продолжал…» [95–96]. Индексы, связанные с «водочкой» и обменом её на рассказ, выполняют сюжетообразующую функцию (Ромащенко, 2008, с. 119). «Ситуация возлияния обусловлена коммуникативным посылом, который регулирует начало и остановку говорения на всех уровнях – героев, повествователя, автора» (Саженина, 2014, с. 80).

Путешествующие мужики пьют по ведёрку в день (12,3 л). «Наполняя себя вином, они как бы вновь и вновь наполняются вопросом “Кому на Руси жить хорошо?ˮ» (Дударева, 2021, с. 70). Сбившись в первую ночь с дороги, оказавшись в незнакомом безлюдном месте, они умудряются тотчас приобрести где-то водку. Алкоголь употребляют почти все взрослые персонажи поэмы: встреченные на пути крестьяне, дворовые, разбойники, бурлаки, бродячие артисты, странники-богомольцы, дьячки⁵, портные, прасолы, лекари, подьячие, помещики. Бражничает на засватанье «непьющий» [130] отец Матрёны [132]. Не отказывается от угощения сама Корчагина («“Пьёшь водку, Тимофеевна?ˮ / “Старухе – да не пить?..ˮ» [135]).

Спиртное помогает героям отметить торжество, скоротать время, расслабиться, преодолеть нервное напряжение (убив управляющего Христиана Христианыча Фогеля, Савелий и его соумышленники сразу идут в кабак [151]), притупить физическую боль (до полусмерти избив корёжинцев, Шалашников «лечит» их травником [146]), забыться (узнав, что Поливанов сбагрил племянника в рекруты, холоп Яков «мёртвую запил» [197]). Алкоголь приходит на помощь, когда нужно поддержать разговор, отблагодарить ближнего (музыкантов [36] или доктора [158], например), усмирить толпу (взыскав горячительный штраф с Гирина [65] или посулив нетрезвым крестьянам утятинские заливные луга [96]) и скрепить договор.

Автор обстоятельно перечисляет возможные варианты последствий принятия спиртного: изображает возникающие споры, потасовки, драки. «Мифопоэтическая, карнавальная по самой своей природе часть “Кому на Руси жить хорошоˮ с описанием престольного праздника в селе Кузьминском с традиционным в этом случае хмельным разгулом прописана автором в категориях раблезианского, “изнаночногоˮ мира», – замечает Г.Ю. Филипповский (2020, с. 230). Панорама пьяной ярмарки обретает мистическую подоплёку:

…Шумит, поёт, ругается,

Качается, валяется,

Дерётся и цалуется

У праздника народ!

Крестьянам показалося,

Как вышли на пригорочек,

Что всё село шатается,

Что даже церковь старую

С высокой колокольнею

Шатнуло раз-другой! [36–37]

Примечательно, что шатающаяся церковь предстаёт перед глазами на тот момент трезвых правдоискателей.

Позднее, на выходе из села, открывается ещё более жуткая картина:

По всей по той дороженьке

И по окольным тропочкам,

Докуда глаз хватал,

Ползли, лежали, ехали,

Барахталися пьяные

И стоном стон стоял! [37]

<…>

Дорога многолюдная

Что позже – безобразнее!

Всё чаще попадаются

Избитые, ползущие,

Лежащие пластом. [41]

Персонажи по-разному реагируют на алкоголь. Качается, «как на палубе / В погоду непокойную» [115], князь Утятин. Мужик, привёзший на продажу деревянные поделки, потеряв координацию, вываливает весь воз на землю [31], а затем, пытаясь поправить тележную ось, ломает топор [32]. Захмелевшая баба не может выбраться из канавы [277]. «Народ идёт – и падает, / Как будто из‑за валиков / Картечью неприятели / Палят по мужикам!» [38]. Головы уснувших на телегах молодцев «качаются, мотаются» [37], как у телят. «… Несколько упившихся / Не в меру мужиков» [224] засыпают прямо на месте трапезы.

Описываются состояния помутнения сознания: «пропивается до грошика» [32] Вавилушка, оставив семью без подарков; больной подагрой лакей решается на воровство [67]; «какой-то парень тихонький» [40], выкопав посреди дороги большую яму, будучи уверенным, что хоронит матушку, предаёт земле свою новую поддёвку [39]. «Зрелищность “пьяныхˮ эпизодов нарочито выделяется в стихотворном тексте как отдельные мини-новеллы, как “картинки с натурыˮ, казалось бы, не связанные с основным сюжетным стержнем» (Ромащенко, 2008, с. 141).

По словам О.В. Богдановой и Г.П. Талашова, устами Якима Нагого, философствующего героя, автор поэмы выражает «альтернативное понимание проблемы народного пьянства – не сожаление и печаль, а гордость и восхищение мощью русского пьяницы» (2020, с. 93). В.А. Кошелев ставит на первый план социальный аспект проблемы (2000), В.П. Океанский – метафизический (2007), С.А. Ромащенко – феноменологический (2008).

О вестиментарном коде. Костюмы персонажей в контексте предметного мира произведения исследованы достаточно подробно. «Крестьян, помещиков, солдат, лакеев, лекарей, купцов Н.А. Некрасов “одеваетˮ в соответствующий их социальной принадлежности костюм: крестьянский, “господскийˮ, чиновничий» (Летин & Молчанова, 2015, с. 162). Культурологи из Ярославского театрального института отмечают любопытную закономерность: детали крестьянского костюма «“рассыпаныˮ автором в толпе и поименованы с особым отношением (уменьшительно-ласкательные формы, акцентирование фактуры, истории предметов)» (Летин, Молчанова, & Салимова, 2016, с. 175), в то время как одеяние господ представлено реже, «локальным» ансамблем, и обрисовывается как бы со стороны, глазами крестьян-странников (Летин, Молчанова, & Салимова, 2016, с. 175).

Значительное место в поэме отводится теме сна (порой богатырского [232]) и отдыха, что тоже является следствием авторской интенции на правдивое воспроизведение действительности в её типических чертах. Тем более что остановки необходимы путникам не только для восстановления сил, но и для исполнения миссии – бесед со «счастливцами».

Пристальное внимание Н.А. Некрасов уделяет ощущениям гигиенического комфорта персонажей: в прологе семь мужиков, расспорившись и намяв друг другу бока, «Из лужицы напилися, / Умылись, освежилися» [10]⁶; нашедший временное пристанище странничек первым делом парится «в баньке» [204]; бурлак, «…в бане смыв поутру пот, / Беспечно пристанью идёт» [232]; Матрёна Тимофеевна моется вечером, после напряжённого труда, чтобы восстановить силы:

День в поле проработаешь,

Грязна домой воротишься,

А банька-то на что?

Спасибо жаркой баенке,

Берёзовому веничку,

Студёному ключу, –

Опять бела, свежёхонька,

За прялицей с подружками

До полночи поёшь! [131].

В гигиенических и лечебных приёмах, использовавшихся в русской бане, этнологи усматривают «следы культа сил природы (растительности, огня, воды и других стихий), позднее сменившегося языческими представлениями о духах, затем христианским мировоззрением» (Липинская, 2004, с. 157). Слова Губернаторши – переработка текста традиционного свадебного причета, похвалы бане (Алексеева и др., 1982, с. 656).

Как и в случае с другими охваченными в эпопее сторонами жизни, в широком спектре возможных вариантов поэт упоминает интимные отношения. Н.А. Некрасов констатирует незащищённость женщин от помещичьего произвола: «Жена ли, дочь – всё барское!» [278]. Жители Старо-Вахлацкой волости исповедуются перед правдоискателями:

Мы барщинные! выросли

Под рылом у помещика;

День – каторга, а ночь?

Что сраму-то! За девками

Гонцы скакали тройками

По нашим деревням.

В лицо позабывали мы

Друг дружку, в землю глядючи,

Мы потеряли речь. [194]

Матрёна Тимофеевна вспоминает, как до неё домогался господский управляющий Абрам Гордеич Ситников и как свекровь запретила ему отказывать, опасаясь, что тот из мести отдаст мужа Корчагиной в солдаты [141]. Безымянный персонаж предостерегает Парашеньку от переселения в Питер: «Такие есть чиновники, / Ты день у них кухаркою, / А ночь у них сударкою» [39].

В рукописи содержится весьма откровенный рассказ Губернаторши о разнице негласных предписаний, бытующих в крестьянской среде двух сёл – Клина и Праслова:

У нас такой уставился

Обычай искони:

Гуляли жёны мужние,

А девок Бог хранил.

А через речку в Праслове

Что девка – то гулящая,

А между молодухами

Гулящих поискать. [484]

В окончательной редакции главы «Пир на весь мир» повествуется о старце, который подвязался обучать девиц села Крутые Заводи чудному божественному пению, запершись с ними в риге. В итоге ученицы так и не освоили азы вокала, но потеряли невинность. Пристрастием «тешиться с бабами» кичатся обманщик Клим Лавин [189], разбойник Кудеяр [207], истязатель пан Глуховский [207].

Сумерки и мрак представляются в поэме временем любовных свиданий. Старая ива в Вахлаках – точка рандеву, где издавна «цалуются, милуются» [188]; роща, расположенная у дороги из Кузьминского, место, куда стекаются многочисленные «дружненькие» [40] парочки в «бедовую ночь» [40]. «Хмельная баба, старая» зазывает «оборванного», «паршивенького», «глупенького» парня: «Эй, полюби меня!» [39]. Заслушавшаяся лихой песней «молодушка» грустит, пытается, соскочив с воза, улизнуть от благоверного, но тот реагирует быстро и решительно⁷: «“Куда?ˮ – кричит ревнивый муж, / Привстал – и бабу за косу, / Как редьку за вихор!» [48]. Вакханалия побуждает вмешавшихся в толпу правдоискателей затосковать по жёнушкам⁸; передать эмоции странников Н.А. Некрасову помогает фрагмент свадебной величальной песни про супругов и узкую постель [48]. О.А. Павловская резюмирует: «В этом перевёрнутом мире божественные заповеди лишены цельности и целомудренности, в частности любовь звучит отголосками в народных заигрышах, соседствует с грехом» (Павловская, 2022, с. 72).

Муки тела

«В произведениях Н.А. Некрасова эквивалентом искренности становится страдание, которое превращается в текстопорождающую стратегию», – утверждает Е.В. Сженина (Саженина, 2014, с. 21).

Изнурительная работа заставляет героев «Кому на Руси жить хорошо» максимально напрягать силы. Поэт описывает разный труд:

– бурлацкий: «…Полдневный зной его палил, / И пот с него ручьями лил. / И падал он, и вновь вставал, / Хрипя, “Дубинушкуˮ стонал» [232];

– пролетарский: «Сам слышу – тяга страшная, / Да не хотелось пятиться. / И внёс ту ношу чёртову / Я во второй этаж!» [52];

– солдатский: «Только горами не двигали, / А на редуты как прыгали! / Зайцами, белками, дикими кошками…» [223];

– селянский: «Там рать-орда крестьянская / По кочкам, по зажоринам / Ползком ползёт с плетюхами, – / Трещит крестьянский пуп!» [44].

Даже отдых русского человека порой оказывается надрывным. Показательный пример – пьяный поединок близ Кузьминского:

Садятся два крестьянина,

Ногами упираются,

И жилятся, и тужатся,

Кряхтят – на скалке тянутся,

Суставчики трещат!

На скалке не понравилось:

«Давай теперь попробуем

Тянуться бородой!»

Когда порядком бороды

Друг дружке поубавили,

Вцепились за скулы!

Пыхтят, краснеют, корчатся,

Мычат, визжат, а тянутся!

«Да будет вам, проклятые!»

Не разольёшь водой! [40]

Такого рода труд и развлечения пагубно сказываются на здоровье людей. «Нет косточки неломаной, / Нет жилочки нетянутой, / Кровинки нет непорченой», – отзывается Матрёна Тимофеевна. В поэме упоминаются многочисленные травмы, полученные при выполнении непосильной работы, рекрутской повинности. Неоднократно описываются последствия медвежьей охоты⁹: «мужик с скулой свороченной» [56], ссутуленный старик Савелий¹⁰ [141], ещё несколько подранных крестьян.

До какой степени зорок бывает взгляд поэта, можно судить по сцене из главы «Пир на весь мир». Нашедший временное пристанище в мужицкой избе странник рассказывает «быль афонскую» [205] о восставших против турок монахах. Семья заворожённо внимает ему, хозяйская дочка, увлекшись, забывает о шитье. Далее следует описание: «…Застыл уж на уколотом / Мизинце у Евгеньюшки, / <…> Высокий бугорок, / А девка и не слышала, / Как укололась до крови…» [205]. Крупным планом показывается незначительная ранка. При всей «дагерротипности» изображения действительности (Цейтлин, 1965, с. 103), присущей многим произведениям середины XIX века, даже в прозе не встречается такого типа подробностей. Н.А. Некрасов же помещает этот необычный кадр в поэтический текст.

Особое значение поэт придаёт рассказам о драках, физических издевательствах. У него «…вообще была страсть к чрезмерным изображениям чрезмерных истязаний и мук», – пишет К.И. Чуковский (1990, с. 124). Запечатлевается домашнее насилие («Плётка свистнула, / Кровь пробрызнула...» [139, 140]), ещё чаще – бесчинства разного рода хозяев: измываются над подневольными Гертруда Александровна [194], Поливанов [196], Шалашников [145, 147], Утятин [95] и проч. Н.А. Некрасов педантично регистрирует ощущения терзаемых людей: «Уж языки мешалися, / Мозги уж потрясалися / В головушках – дерёт!» [146]. В «Барщинной песне» даётся собирательный образ русского крестьянина:

С лаптя до ворота

Шкура вся вспорота,

Пухнет с мякины живот.

Верченый, крученой,

Сеченый, мученой,

Еле Калина бредёт… [193–194]

Многообразны упомянутые автором болезни. Воспаления кишечника, колики [56], [194], [213], хрипота [55], чахотка [517], грыжа [55], подагра [55], паралич [94], сибирская язва [185], холера [204], просто «хворь» [24, 108, 122], «хиль» [209], «недуг» [25]. Подробно описываются симптомы инсульта у Последыша [91, 97, 108]. Натуралистически воспроизводятся страдания старика Савелия: «Какая-то глубокая / На шее рана сделалась, / Он трудно умирал: / Сто дней не ел; хирел да сох» [165].

Мортальные детали разбросаны по всему тексту. Только в чистовом варианте произведения лексема «смерть» употребляется 19 раз, «мёртвый» – 10, «умер» – 9. «Вообще, – рассуждают авторы сборника эссе об отечественной классике, – следует сказать, что Некрасов интереснее всего, когда он описывает крайности крестьянской жизни. Не потому ли, как часто замечали, у него так много смертей? На одном полюсе – труп, на другом – мертвецкое пьянство» (Вайль & Генис¹¹, 2016, с. 263–264). Вновь можно вести речь о широкой панораме – танатологической: упоминаются смерти от старости, болезней, травм, избиений, пыток; представлена целая галерея убийств: обезглавливание, повешение, закалывание, закапывание; показано самоубийство («Яков на сосну высокую прянул, / Вожжи в вершине её укрепил, / Перекрестился, на солнышко глянул, / Голову в петлю – и ноги спустил!..» [198]).

В «Кому на Руси жить хорошо» даже после смерти тело не всегда обретает покой. Самый яркий пример – судьба Дёмушки. Факт нападения на ребёнка свиней-людоедов сам по себе ужасающий¹². В добавление к тому автор последовательно воспроизводит процедуру судебной экспертизы, анатомирование проводится на глазах у матери ребёнка, Матрёны Тимофеевны.

Из тонкой из пелёночки

Повыкатали Дёмушку

И стали тело белое

Терзать и пластовать.

Тут свету я невзвидела, –

Металась и кричала я:

– Злодеи! палачи!..

– Ножом в сердцах читаете, –

Сказал священник лекарю,

Когда злодей у Дёмушки

Сердечко распластал.

Тут я опять рванулася...

«Ну так и есть – помешана!

Связать ее!» – десятнику

Начальник закричал. [156–157]

<…>

В моих глазах по косточкам

Изрезал лекарь Дёмушку,

Циновочной прикрыл. [158]

Современники поэта были шокированы этим фрагментом. Литературный критик Н.Н. Страхов заявил, что после его прочтения «исполнился злобы к Некрасову» (Зильберштейн & Розенблюм, 1973, с. 436). Беллетрист В.Г. Авсеенко счёл подробности сцены «возмутительными» (1874, с. 448). Писатель Е.Л. Марков назвал лиру Н.А. Некрасова «патологической» (1878). Однако эпизод вскрытия был создан на основе фольклорного текста – причитания И.А. Федосовой «Плачь об убитом громом-молвией» (Чистова & Чистов, 1997, с. 205). Правда, автор ввёл больше реалистических подробностей.

А.А. Илюшин приходит к важному в контексте заявленной нами темы умозаключению:

«Богатырь-каменщик Трофим, похваляясь своей силой (былинный мотив), снёс на второй этаж четырнадцать пудов (!) – и надорвался. Богатырь Савелий задремал на солнышке – и горе, самое страшное и горькое, коварно напало на сонного: оставшись без присмотра, погиб маленький правнучек Дёмушка. Яким Нагой спасает от пожара картиночки, а в это время гибнет всё его состояние, нажитое в течение жизни <…>. Создаётся впечатление, что несчастья валятся на крестьянские головы независимо от помещичьего гнета, от ужасов крепостного права. На первом плане стихийные беды, трагические случайности, поединок с природой, которая и спасает и губит человека» (Илюшин, 1998, с. 317).

От себя добавим: умирают в «Кому на Руси жить хорошо» представители разных сословий. Заглавный вопрос произведения содержит витальный смысл («жить»), в то время как сюжет поэмы построен вокруг ключевого события смерти.

Заключение

Открытия в области естественных наук способствовали популяризации принципов аналитического и синтезирующего мышления, актуализации методологии эмпиризма, позитивистской философии. На первый план выдвинулась реалистическая литература, что обусловило возросший интерес к телесному бытию человека.

В поэме Н.А. Некрасова «Кому на Руси жить хорошо» отчётливо обнаруживают себя важнейшие аспекты телесности:

1. изображения (портреты) персонажей – во всём многообразии вариантов, характерном для жанра эпопеи;

2. нормальные и патологические физиологические функции героев;

3. ощущения (двигательные, тактильные, акустические, визуальные, гастические, одорические, болевые);

4. психические и эмоциональные реакции на эти ощущения;

5. «текстуальная» телесность, запускающая механизмы порождения художественного текста (см. характерные соматические тропы: «земля без травы, как мертвец без савана» [26], «луг голый, как щека у подъячего» [83], «изба с подпоркою, как нищий с костылём» [121]).

Известно, что над последними частями поэмы Н.А. Некрасов работал, страдая от сильнейших болей, вызванных злокачественной опухолью. Но проблемы со здоровьем начались у поэта намного раньше: ещё в юности у него обнаружили туберкулёз, осложнившийся ларингитом – воспалением гортани. В 1850-х годах болезнь стала обостряться. С одной стороны, особый язык тела, повторяющиеся образы итогового произведения выражают мировосприятие человека, находящегося на смертном одре; с другой – болезненно обострённую рецепцию художника пореформенной эпохи.

Поэтика телесности в «Кому на Руси жить хорошо» предопределена парадоксальным сочетанием концепции богатырства русского народа с лейтмотивом страдающей плоти. Провокационный эпизод анатомирования ребёнка в таком контексте отсылает к идее разъятого, фрагментированного тела. Ярким символом этого расхождения служит нарисованный Савелием образ мужика-исполина:

Покамест тягу страшную

Поднять-то поднял он,

Да в землю сам ушёл по грудь

С натуги! По лицу его

Не слёзы – кровь течёт! [150].

Сноски

1Здесь и далее текст некрасовской поэмы цитируется по изданию (Некрасов, 1982) – с указанием номера страницы в квадратных скобках.

2В черновике произведения, усмехаясь, Овсянников обнажает «худые зубы чёрные» [565]. Лексема «худые» полисемична, в таком контексте она может быть понята в значениях «редкие», «плохие», «больные».

3Скорее всего, источником для сопоставлений послужил духовный стих «О Егории Хоробром». Ср.: «Волоса у них яко кавыл трава, / Тело на них – кора яловая»; вариант: «кора дубовая» (Алексеева и др., 1982, с. 639).

4С.А. Ромащенко подмечает, что пеночка обещает ежедневно предоставлять странникам «хлебушек» [12] и водку, но буквально в следующей строфе крестьяне заявляют о желании заполучить «вино и хлебушек» [12]. Литературовед полагает, что в данном случае имеет место «повышение стилистического градуса обозначенного действия, соотнесённого с таинством причастия» (Ромащенко, 2008, с. 139).

5За три версты, с колоколен, служители приветствуют друг друга: «“Здо-ро-во, наш со-ло-ву-шко! / Жду вод-ку пить!ˮ – / “И-ду!..ˮ» [126].

6Отважимся предположить, что в данном случае на мифологическом уровне вода из лужи представляет магическую субстанцию, в дальнейшем помогающую странникам преодолеть границу миров.

7В первоначальном варианте Дарьюшке удаётся осуществить задуманное, пока супруг спит. Она долго не возвращается к «осанистому» [253] мужу, игнорируя его крики.

8В черновиках путники в «пьяную ночь» и вовсе норовят подладиться «к молодкам, к красным девушкам» [254, 281].

9Поэт сам был страстным охотником, «…радовался и ликовал <…>, когда ему удавалось подстрелить большого лося или уложить медведя» (Оксман, 1930, с. 451–452).

10«Его медвежьи согнуло после того, как на охоте он убил спящую медведицу в берлоге», – замечает Г.Ю. Филипповский (2020, с. 191).

11А.А. Генис признан иностранным агентом на территории Российской Федерации.

12Н.А. Некрасова обвиняли в измышлении. Между тем, подобные трагедии происходили в действительности, что подтверждают газетные публикации тех лет (Базанов, 1973, с. 254).